Часть первая. Порода сказывается

Мы стояли на ипподроме под Парижем. Каждый день приходили к нам русские. Вдруг пришел Винкфильд, знаменитый Джеймс Винкфильд, скакавший некогда с успехом в Москве у Манташевых.

- Мое почтение!

Драгоманов^*, наш глава, тут же узнал его. Он встал перед стариком как в строю:

^*(Некоторые имена и конские клички изменены, но все правда.)

- Узнаете? Мальчиком у вас ездил.

Пошли мы с гостем по конюшне. Про Анилина он сказал:

- Хорош, но тела скакового пока нет.

Анилин - от Элемента и Аналогичной. Трижды венчан в СССР и Европе

Эти слова вспоминал я на старте. Каждый заперт в отдельной кабинке - звонок, дверцы открываются: "Пошел!" Ничего этого Анилин в жизни своей не видел и, как приехали в Париж, робел. И я боялся: кабинка до того узка, что у всадника, если только лошадь чуть попятится, колени оторвет.

- Ты уж, Николай, как-нибудь выскочи, - попросил Драгоманов.

"Как-нибудь" Насибов делать ничего не привык. Насибов есть Насибов.

Вот он, железный посыл Насибова!

Я заставил Анилина прижаться носом к дверце и освежал его поводом, дожидаясь последнего мгновения.

Слева от меня виднелся английский премьер-жокей Пигот. В Париж он только утром прилетел. "Где, - говорит, - эта скотина, которую мне погонять предстоит?" А "скотина" еще в прошлом году оценена была в двести пятьдесят тысяч.

Старт! Я кинул жеребца из коробки.

Вылетая, услышал слева шум. У Пигота лошадь не пошла. Он спокойно, как профессор, "прописал" ей хлыста. Но жеребенок заупрямился, и англичанин невозмутимо остался на старте. А как только расседлал, отправился в аэропорт и улетел. Вечером он, кажется, скакал в Токио.

На приеме у профессора

Я с пятнадцатого места переложился на пятое, поработал поводом, вырвал голову скачки и повел. Драгоманов скажет: "Зачем? Сидел бы себе и выжидал". Я знаю зачем. Едут французы кучно. Сторожат друг друга, а потом бросаются на рывок. Мне же выгоднее взять их на силу.

"Эх, - качал я поводьями, - было бы время пару пробных галопов сделать, дыханье жеребцу открыть, как бы сейчас от них ушел!" Говорил ведь, говорил: "Что-нибудь одно - или производителем стоять, или на приз скакать!" А мне: "Случной сезон! Селекционный план!" Вот вам и план... Э, маленький, давай!

Ходи конем с расчетом. Есть среди жокеев, конечно, слишком уж шахматисты. Выигрывают в уме, а в скачке всякая неожиданность вышибает их из седла. Когда скакал я в первый раз за океаном, нас толк- рули - Гарнир упал на колени. Если бы я "переживал" или "рассчитывал", то моя бы скачка и кончилась. Но я, когда скачу, вижу все примерно так, как Вы - за обеденным столом. У финиша Гарнир был вместе с головными лошадьми. Слезаю, Драгоманов говорит: "Коля, у тебя лицо в крови". А я и не заметил. Это Гарнир, когда с колен подымался, меня по "портрету" задел.

С Анилином мы были уже у полукруга, когда услыхал я и понял: "Вот он!" На нас надвигался Морской Орел - "лошадь века".

'Лошадь века' - Морской Орел

Любое животное с гривой и хвостом можно назвать "лошадью". Чем не лошадь? Ржет, брыкается, ушами шевелит. Но из того, что не все Лошадь видели, еще не следует, будто и не бывает этого - жеребец-дарование, кобыла-талант. Был же наш Крепыш. Был итальянский феномен Рибо. И вот он, Морской Орел...

Я взял Анилина на себя. С другим соперником я стал бы резаться именно здесь, чтобы вымотать его, бить на силу. Но лошадь, чей класс измеряется "веком", - не очередная знаменитость. Другая дистанция, так сказать.

Что ж, пусть теперь делает скачку, а я дам своему передохнуть.

Гнедой, глубокий, но не крупный, не без пороков, которые, однако, составляют шик классной лошади, Морской Орел поравнялся со мной. Пожалуй, два, а то и все три миллиона за него после этой скачки дадут. Плечо какое! Куда ногу выносит! Рычаги.

Ив Сен-Мартэн - 'золотой мальчик'

Его жокей, "золотой мальчик", просто притулился на седле. Стремена у него были до того коротки, что он почти стоял на спине у жеребца. Французы вообще сидят невообразимо коротко.

Я уперся в повод, чтобы поддержать Анилину голову и дать ему вздохнуть у последнего поворота.

Повороты, повороты...

Иногда меня спрашивают: "А мустанга вы перегоните?" М-мустанга... То сказки. А у нас скачки. Скаковая лошадь несется так, что никаким легендарным вашим мустангам не снилось. На Вашингтонский Кубок ехали, мировой рекорд побили, Анилин тогда третьим был, и мне же еще говорят: "Что ж вы так?" Да ведь там не лошади Пржевальского скачут!

Вашингтонский Кубок штурмовал я из года в год, и он был бы у нас, пожалуй, если бы скакать на него сразу после того, как Анилин взял Приз Европы. Вот когда дыханье у жеребца открылось! "Нет такой лошади, которая бы могла сделать два резвых броска по дистанции", - говорили эксперты. Но мы с Анилином их сделали. И надо бы сразу в самолет - и на Вашингтонский. "Но, - говорят, - Коля, вдруг после такого триумфа жеребца скомпрометируешь?" Я и остался.

- Ревуар! - крикнул мне через плечо "золотой мальчик".

- Резервуар, резервуар, - сказал я в ответ.

Глядя вслед уходящему Морскому Орлу, я точно представил себе, что теперь дома скажу. "Поймите, с каким классом мы соревнуемся! Куда бы ни приезжали советские конники, они несут с собой прогрессивные идеи. А какие идеи, я хотел бы знать, если..." И взялся я за хлыст.

Анилин прижал уши, как бы спрашивая: "Чего тебе еще нужно?" А помнишь, друг, говорили нам: "Сделайте все возможное". Так что, дорогой, ноги переставлять надо.

Насибов не бьет. Насибов обозначает удар.

Лавина копыт сзади навалилась на меня. Французы рванулись. Шестисоттысячный Барбизонец, которого жокей лупил сплеча, бил меня, судя по всему, за четвертое место.

- Э-э, маленький! Не отдай! А-а-а!

Полмиллиона за Анилина предлагали - вот что значит в такой скачке "остался пятым".

После проводки и уборки, когда жеребец успокоился и поел каши из отрубей, Драгоманов, как обычно, уселся писать свой дневник. Я заглянул ему через плечо. Он выводил: "Кормилец (так называл он Анилина) прошел хорошо. Николай проявил, однако, свое обычное упрямство. Ведь я просил его не водить скачку. Ехал бы по другим лошадям, могли бы на одно - два места оказаться ближе. Но его не переломишь. Он считает, что только он..."

Ни одного грамма меньше

- Что это вы пишете такое? - спросил я.

- Правду, - ответил Драгоманов.

Мы принципиально сцепились. Но опять пришел Винкфильд и совсем чисто сказал:

- Поздравляю с хорошей ездой.

- Водить не надо было! - твердил свое Драгоманов.

Но Винкфильд взял мою сторону.

- Тогда разыграли бы еще резвее, - сказал он, - а вам это невыгодно. Сила у вас есть, а вот спид...

Он чмокнул губами.

- Видели, как Морской Орел всех раскидал?

- Такие лошади, - отозвался Драгоманов, - раз в столетие рождаются.

- Да, это в нем Святой Симеон скачет. Помните Святого Симеона?

- Еще бы!

- Но ведь в России была эта линия через Сирокко, внука Симеона. Где же она?

- Война, - объяснил Драгоманов.

Когда же Винкфильд ушел, он сказал мне:

- Старик прав. Где Святой Симеон в родословной сидит, там и настоящий класс. Как покойный друг Миша^* детей Сирокко искал! Их угнали у нас во время оккупации. Миша после войны всю Восточную Пруссию изъездил. Даже в предсмертном письме написал: "Не удалось мне найти сыновей Сирокко. Линия эта вся ушла у нас в матки. Нужен жеребец из семейства Святого Симеона. В этом гвоздь нашей селекционной работы". Он еще остыть не успел, когда я это письмо читал... Святой Симеон нам нужен. Вернемся, надо будет маршалу еще раз доложить...

^*(Речь идет о крупном специалисте, выдающемся знатоке конской породы, много сделавшем для восстановления нашего коневодства после войны, Михаиле Тиграновиче Калантаре.)

Пришли поздравлять французы, хозяева ипподрома, а с ними несколько русских и еще агент по транспортировке лошадей, голландец Ван-дер-Шрифт.

Драгоманов поднялся к ним навстречу, выслушал восторги, подтянулся и сказал:

- Мы благодарны.

Я же, глядя на драгомановскую статую, в который раз сказал себе: "Кавалерист!" И ростом, и по взгляду на лошадь кавалерист. Откуда эта любовь к рыжим, к вислым задам и массивной линии Тагора? Вот так же стоит он с телефоном в руке и отвечает в трубку: "Слушаю, товарищ маршал! Так точно, товарищ маршал..." Кавалерийская закваска. А я - жокей. И на лошадь смотрю как жокей. На все вообще я смотрю как жокей.

Развели мы с Драгомановым что имелось у нас для наружных втираний Анилину в пропорции один к трем. Отметили хорошую езду.

Русские запели. Один, хотя и пожилой, пел совсем хорошо. Драгоманов шепнул мне: "Этот из породы знаменитых гитаристов. Я мальчишкой слышал его отца".

И Драгоманов тоже запел. Петь не может, но не песни поет, а свою жизнь, поэтому многое из того, что говорит он о лошадях, и я с ним не согласен, я ему прощаю.

Все поддержали Драгоманова.

 Вдруг вдали у реки
 Засверкали штыки...

Двое русских, одних с Драгомановым лет, подтягивали ему особенно старательно. Голландец - агент международный, лошадей возил по всему миру и на всех языках понимал. Посмотрев, как поют вместе эти двое русских и Драгоманов, он быстро глянул в словарик, поднял палец и сказал:

- Рубились вместе!

Я показал ему тоже на пальцах, что если они и рубились, то вот так...

- О, - воскликнул голландец, заглянув в словарь, - соперники!

Послышался у конюшни автомобиль, и вбежала девушка из нашего посольства. Обычно она приходила утром, переводила нам на целый день разговоров с французами и уезжала. А сейчас она сразу выкрикнула:

- Москва вызывает!

Драгоманов поднялся, как памятник Котовскому, и удалился с ней.

Сколько себя помню, я - на лошади. Родителей не помню, Был у меня старший брат-жокей, он не вернулся с фронта. А с теми из жокеев, кто воевал и вернулся, встретились мы сразу на дорожке ипподрома.

В первый же свой сезон я выиграл семьдесят первых мест. Стал по званию ездоком, еще через год получил жокейство, "Король Ростовского ипподрома!" Наконец Москва.

Я взял с собой свою курицу. У меня на конном заводе была курица. Каждое утро, прежде чем сесть в седло, выпивал я сырое яйцо - и голодал до обеда. Обед... Его у жокея практически тоже нет.

Когда со всех концов страны мне пишут: "Хочу стать жокеем, как вы", - я сразу спрашиваю: "Рост? Вес?" Тут надо зорко вперед смотреть. Жокейство дело жестокое, как балет. Вот я, Насибов, но вес меня замучил, носоглотка подвела и остается "с палочкой стоять". Так это говорится у нас, у жокеев, в тяжелую минуту, когда ты с хлыстом да без лошади.

Я не жалуюсь, а объясняю.

Кто-то едет. Ты стой и смотри. Без дыханья как поскачешь? Ведь качать надо. Поводьями вот так, вот? так - и так всю дистанцию. Лошадь надо на себе везти. А вы думали это - на лошадке кататься?

"Пр-роклятая сырость!" - стою на тренировке утром и думаю. Ведь что же он делает, что делает этот, который "жокеем" называется и на моей лошади сидит? Нет, выпишу из Пятигорска Пашу Борового. Уж его руки и мое имя сделают все возможное, когда будет приз.

А хотелось бы, как хотелось бы и самому сесть! Схватиться бы еще раз с теми, с кем не доспорил принципиально у финишного столба, чьей пыли в свое время наглотался. С одним в особенности... Я глотал его пыль, о, глотал! Бил он меня, как ребенка, но пришло и мое время. Мы с ним Фордхем и Арчер^*, и вдвоем на дорожке нам всегда было тесно. Он из рода жокеев, из породы жокеев, которую буквально выводили, женясь из поколения в поколение на маленьких. А я, хотя и был у меня брат жокей, все же не родился жокеем, а должен был стать им.

^*(Легендарные жокеи прошлого века, соперники равновеликие, но два разных характера, две школы езды.)

В Москву приехал, курицу выпустить негде. Пришлось ящичек сделать и на замок ее запирать. Курицу я до последнего времени еще держал, но, конечно, так, для памяти, как примету. Возил ее всюду с собой и сколько муки за нее от таможенников принял! Один спрашивает: "Что это вы, Робинзон Крузо?" Приходи, говорю, на ипподром, посмотришь, какой я Робинзон. "А на кого ставки делать, вы мне подскажете?" - "Ставь на меня, не ошибешься!" После скачек пришел он в паддок. Ну как, спрашиваю. Смеется, приглашает. "Нихтс гут", - говорю, потом это приглашение придется столько выпаривать, что никакого сердца человеческого не хватит.

В Москве, когда я из Ростова приехал, "королем езды" был Ян Груда. Великий всадник. Пейс понимал, как никто. Знал, что есть в лошади и как ею распорядиться. Руки, сердце, воля - все было у человека. Не имел он одного только страха и отчаяния не знал. Худой, узкий, нос длинный и узкий. Он этим носом заканчивался как бы вроде корабля. Человек-нож. На дорожке резал всех подряд. Ха-ха! Но я повис у него на хвосте.

В Критериуме при выходе на последнюю прямую произошло столкновение. Критериум, то есть приз Сравнения: двухлетки с трехлетками. Вел Треба, Груда за ним. Элерон под Требой споткнулся. Груда с лошадью на него. Один жокей летел через голову метра три вверх. Говорят, упал с криком: "Я умер! Я умер!" Я же хотя и выиграл - просто даже за отсутствием соперников - сильно ударился головой о межевой столб, что стоял в повороте, и поэтому на проводке шел, прикладывая серебряное блюдо, которое мне вручили, к синякам. Огромный нос Груды сделался после этого как маленький хобот. Хрящ ему выбило, и он забавлял всех нас, свободно прикладывая свой нос, хочешь, к правой, хочешь, к левой щеке. Но скоро погиб на охоте замечательный Груда Ян... Гибель Груды помешала доказать мне в открытом бою, кто у нас первый жокей.

Поворот

Бывают времена, когда вдруг один за другим начинают уходить и люди и лошади. Умер Груда, а следом за ним пал рыжий Марсель, на котором Груда столько выиграл. Но в особенности помню, как в последний раз видел я того, кого Драгоманов называл "другом Мишей".

Да, наш, конный был человек! Помню еще, как Проза, его любимица, сломала на проминке ногу. Проза, которую он на выводках всегда сам показывал, и у него даже руки дрожали, едва он брался за повод. "Вот это, - говорил он, - то, что я понимают под чистокровной лошадью". Кобыла по себе была правильная. И вдруг на проминке, на легком галопе, кость пополам. Это конец. Милиционера вызвали, он пистолет-то вытащил, а стрелять отказывается. "В жизни, - говорит, - стрелять не приходилось. Боюсь, в публику попаду". - "Дай!" - тогда он сам резко выкрикнул, как пролаял. Тут уж рука у него не дрогнула, и мученья кобылы прекратились.

Тогда, в последний раз, вышел он утром на дорожку к шести часам. Солнце поднялось, как всегда, вместе с нами. Посредине скакового круга, над травой, еще висел легкий туман. А он, как обычно, с противоположной прямой смотрел тренировку. Так, из-за тумана, он помахал мне рукой. А когда его не стало, обнаружили письмо. Письмо Драгоманову. Драгоманов был тогда в Абакане. Вызвали. Уже звонил маршал: "Как же вы могли упустить такого человека!" Потом стал спрашивать, что в письме. Драгоманов отвечал: "Сказано, что надо нам все-таки вести линию Святого Симеона через детей Сирокко". - "Согласен, - отвечал маршал, - но где их взять-то, детей Сирокко?"

- Да, - говорил Драгоманов, качаясь на сене в углу автобуса-фургона, - были бы деньги, я бы годовичка этой линии у французов поискал. Одного мне даже предлагали. С рахитом немножко, но ничего. Для породы! Спермы хорошей тоже можно было бы достать. От самого Ричарда III или Пой-Мне взять бы колбочки две, как хорошо! Подобрал бы я кобыл достойных, по себе ладных и хороших кровей. Взял бы парочку маток из наших старых почтенных линий, где сказываются еще Шантеклер или Грымза, вот тебе и Святой Симеон по меньшей мере в пятом колене...

Чтобы этот ребус был понятен, я скажу: порода ведется по линиям, которые пересекаются друг с другом, как железнодорожные пути на стрелках, и движутся дальше своей дорогой. Но это не само собой, а через подбор. Лучшее с лучшим не всегда дает наилучший результат. Например, Анилин из линии Золотого Руна, кругом него в заводе одно Золотое Руно, и родниться он вынужден с близкими родственниками!

По дороге домой мы уже проехали Страсбург. Надо владеть пером, чтобы описать места, нами виданные.

- Хорошо иметь свой автобус, - рассуждал Драгоманов, - все вовремя и когда хочешь. Не надо ждать вагонов, самолетов, не надо иметь дела с транспортными агентами. А ведь сколько было разговоров! Как приходилось убеждать... Автобус лошадям?! А телевизора им не нужно? Что, говорю, телевизор! У нас свой конный санаторий имеется. "Как... санаторий?" Да так, поезжайте и посмотрите: пляж, плес, купанье... "Для чего же все это?" Для того, отвечаю, чтобы дать передышку мускулатуре. Лошадь плавает, дыханье разрабатывает, и копытами о дорожку ей стучать не приходится, сухожилия успокаиваются... "Нет, - говорят, - все вместе взятое, ваши скачки, зачем?"

Ответить на это надо так: скачки сформировали современную лошадь. Это и называется - конские испытания, где проверяются образцы породы, лошади-эталоны. Особая участь, особая цена, особые достоинства у этих лошадей. Это как бы эссенция лошадиной классности, которую разбавляют, прежде чем пустить в широкое употребление. Ипподром тот же ЦАГИ, можно сказать. Только для лошадей. И жокеи, чем не испытатели?

- Ничего, - сказал я, - приедем в Москву, я с ними поговорю.

Мы останавливались и делали жеребцу проводки. За Брестом вышел Анилин на обочину и вдруг запрыгал, заиграл.?

- Родные места! - засмеялся Драгоманов. - Знаешь, Кормилец и Сан-Клу в этом году узнал. Вот память! Лошадиной силы. Особенно ему там парк нравится, я заметил. С видимым удовольствием по нему на проводке гуляет. Парк хороший, что и говорить.

Было, однако, холодно. Из Парижа мы выехали + 15, а тут мороз градусов двадцать. Солярка, на который шел наш автобус, замерзала на стоянках.

- Парк в Сан-Клу при ипподроме хороший, - продолжал Драгоманов, - дренаж, водоемы, по охоте все сделано...

Хлопая руками, чтобы согреться, он прошелся перед автобусом.

- А какой у нас ипподром специально для скачек можно сделать!

Тут я сказал про себя: "Хотя ты и кавалерист, а все-таки наш брат, скаковик".

У каждого из тех, кто судьбой связан с конем, свой идеал. Драгоманов, например, руководит скачками. Но недаром же поет он: "Они ехали долго в ночной тишине..." Недаром же, когда поет он это, он плачет, а потому, хотя он и руководит скачками, ему рисуются призовые скакуны, все же напоминающие чем-то кавалерийскую ремонтную лошадь. А я... я, когда о лошадях думаю... Хотя трудно сказать, когда я о них не думаю! Но когда думаю я о них в ясные минуты, когда не заботы конюшни, не завтрашний пробный галоп или приз в голове, а мечта, тогда вот вижу я белую дымку, небо, горы, пастбища, табун. Если это табун молодняка, то визг, беготня, игра. А если представишь себе маток с жеребятами, то чинный порядок, тишина, только речка горная шумит, и кобылы изредка окликают своих малышей.

Поэтому и нет нам места вдвоем на дорожке с этим нашим Арчером! Он - типичный жокей-классик, пятое поколение призового жокейства, выросшее в стерильной атмосфере призовой конюшни, где даже конским потом не пахнет.

Странно слышать обо всех таких противоречиях? "Ведь лошадь в конце концов есть лошадь!" - так скажут. Что ж, все мы думаем, что и ковбой - конник. Ведь все представляют его себе верхом. По крайней мере, и я так думал, пока не встретился с ковбоем лицом к лицу.

Когда мы в Техас приехали, нас поставили на ковбойскую ферму. Я сказал было между прочим: "Все мы с вами конники..." Переводчик перевел. Смотрю, шляпы нахмурились, повернулись и ушли. Потом говорят: "Разговоры эти вы бросьте. Вы сами по себе, а мы сами по себе".

- Но ведь все мы конники...

- Мы не конники.

- Кто же вы такие?

- Мы - ковбои.

- ?!

- У ковбоя грязь только на сапогах, а в душе у него...

И так далее в том же духе. Что ж, я понимаю, у ковбоя совершенно свои понятия о лошади, и разделяет нас по меньшей мере пропасть. Конь для ковбоя - та же собака. Конечно, собака, которая друг человека, лучший друг. Лошадь служит ковбою, как собака, и он ее любит, как собаку. Подбирая себе коня, ковбой говорит: "Хочу, чтобы заглядывал в окно моей кухни и спрашивал: "Хозяин, хелло! Что сегодня на обед?" А чистокровная скаковая лошадь разве станет с тобой за одним столом есть? Разве так вообще смотрит на лошадь жокей? Для жокея лошадь - на пьедестале. Это - воздух, идея, восторг! Чем класснее у меня лошадь на конюшне, тем реже я ее вижу. Нам друг на друга посмотреть - это целая мука. Ведь при виде жокея лошадь напрягается, как струна, а нервы ее надо беречь. Дело жокея - взять все от лошади за одно мгновение.

Мы тронулись в дальнейший путь. Драгоманов опять улегся на сене и продолжал мечтать вслух:

- Разбить дорожки, посадить деревья, сделать новую скаковую аллею...

За окном автобуса бежали замерзшие, но еще не укутанные снегом поля: самый щемящий сердце вид.

- Ты вот не помнишь, - говорил Драгоманов, - а я мальчишкой застал прежний ипподром. Ведь, в сущности, это был целый город! Тренировались в Петровско-Разумовском парке, купать ездили на Фили, конюшни стояли по всей Башиловке. Ипподром, им ненавистный, лошади видели только в день скачек, внимание у них рассеивалось каждый день новыми впечатлениями.

Купание

Анилин вздохнул, будто и он понимал наш разговор.

- Почему Кормилец полюбил парк в Сан-Клу? Потому что там он отвлекается и забывает ипподром. Он гуляет, публику рассматривает и, главное, знает: уж скакать сегодня не придется!

Драгоманов поднялся, подошел к жеребцу, заглянул к нему в кормушку и, почесывая ему шею под гривой, говорил:

- Классной лошади надо создать человеческие условия. Приедем, доложу маршалу, что без теплых конных душей обходиться на конюшне больше нельзя. Не то время! А какие трибуны из новейших материалов можно сделать! Ты вот не помнишь старую трибуну, а сколько в ней было воздушности, какой полет, какая легкость! Миша плакал, когда она сгорела. А потом что построили? Я из заводов вернулся, спрашиваю: "Миша, что это?" Ведь из судейской последнего поворота не видно. Публика из конца в конец мечется, чтобы скачку посмотреть. Колонны, колонны... Нет, я мечтаю о таком козырьке на ипподроме, как в аэропорту Шереметьево или как в Орли. Но попробуй я об этом заикнуться, начнут мне говорить: "А путевок в Гагры вашим лошадям не нужно? Или, может быть, однокомнатные квартиры с несовмещенным санузлом им предоставить?"

Мы сделали еще одну остановку и вышли вместе с жеребцом на шоссе. Через дорогу, видимо, из деревни, стоявшей вдоль шоссе, погнали небольшой табунок лошадей. Они прошли совсем близко от нас. Однако Анилин хотя и смотрел на них, но даже не заржал, словно это были животные какой-то другой породы, вовсе не лошади. Раза два он повел ушами, а потом поставил их стрелками, и сам подобрался, и встал на фоне неба, как перед фотографом.

Табунщик наглядеться не мог.

- Ах, конь! И я один раз в жизни видел такого.

- Такого, отец, - сказал ему Драгоманов, - можно всю жизнь прожить и ни разу не увидать. Я вот тоже до седин дожил и насилу такого дождался.

- Нет, нет, я видел!

- Где же?

- В плену. И он пленный был. Сам рыжий, как этот вот, здесь бело...

- И здесь бело? - спросил Драгоманов, указав на правую заднюю выше бабки.

- Точно. Его откуда-то от нас гнали.

- Восточная Пруссия?

- Точно. Город Истенбург. А как они его оберегали, даром что пленный. Попоной накрыли, а мы дрожим. Специальный конвой, генерал смотреть приехал и говорил все время: "Зерр гут... Зерр гут..." И еще все время что-то говорили: "Герринг... Герринг..."

- Хотели его поставить в конный завод Геринга в Истенбурге, - пояснил Драгоманов. - Кажется, поставили, но куда потом он канул и было ли от него потомство, а если было, то где оно, - это, брат, вопрос не легче янтарной комнаты!

- Ты, видно, об этом коне слыхал...

- Если бы ты, дед, знал, кого ты видел!

- Я и царя видал! - обиделся табунщик.

- Ах, что царь... Помню, Миша, не наш Миша, а Громов Михаил Михайлович, летчик, но тоже наш брат, лошадник, в эскадрилье держал Диану, от Дарвина и Дикарки. Война, бои, вылеты каждый день. А он прилетит, фонарь откинет и спрашивает: "Проела?" Кобыла корм плохо проедала: кругом стрельба, нервы, обстановка, конечно, не для чистокровной лошади. Ведь, казалось бы, смерть нависает, что тут о кобыле думать! А Миша говорил: "Самолет еще такой же сделают, а Дианы другой у меня уже не будет". Действительно, кто мог подумать, что от Дикарки, скакавшей бесцветно, получится такая прелесть! Ведь это века работы: ползком продвигалась природа и вдруг, на тебе, - дала!

- Куда?! - панически закричал дед-табунщик и со свистом бросился догонять свой табун.

Москва встретила нас карантином. Уже за Смоленском попалось нам слово "ящур". Стояли заслоны, возле которых приходилось останавливаться, вылезать и топтаться ради профилактики на известковой подстилке. Анилину все это надоело - и дорога и остановки. Он повесил голову. Драгоманов не находил себе места. "Колики бы не начались!" - стонал он, словно его самого уже схватили колики. А за Вязьмой нас вовсе хотели остановить и высадить для проверки.

Ветврачи, санитары и милиция окружили фургон. У меня уже не хватало терпения, и я разругался с ними. "Давай, кто у вас главный", - требовал карантинный надзор.

Я ожидал, что сейчас из дверей фургона явится Драгоманов, нет, не явится, а вылетит с таким видом, как кричал он когда-то: "Шашки наголо!", или "Руки вверх!". Будут знать, как привязываться.

Драгоманов вышел и сказал:

- Добрый день, товарищи!

Он не только дал себя уговорить, но даже сам охотно отправился для обсуждения всех условий в контору.

Вошли, Драгоманов опять всем сказал "здравствуйте", хотя в ответ и головы никто не поднял. Но вот Драгоманов вдруг останавливается, идет к секретарше и в два счета, как фокусник, цепляет ей на грудь наш скаковой значок. Потом два шага отступил и смотрит, что получилось.

Значок простой: головка лошадиная и надпись - СССР.

- С таким значком, - сказал ветврач, - куда хочешь пустят.

- Во всяком случае, на любой ипподром в любой день, - добавил Драгоманов.

- Что же мне на ипподроме делать? - засмеялась секретарша. Но, видно, заинтересовалась, и вообще драгомановский подарок ей понравился.

- Как что? Придете к нам в день больших призов. Сколько публики! Генералы, маршалы, министры... Найдете себе жениха...

- У нее есть жених! - закричало, сразу несколько голосов.

- Хорошо, - не унимался Драгоманов, - выберете себе лошадку, сделаете ставку и выиграете...

Тут уж тишина наступила мертвая.

- Как же это так? - едва слышно выговорил кто-то.

Драгоманов, видно, понял, что вожжи у него в руках. Стоя посредине комнаты как памятник Котовскому, он сказал стихи, которые каждый из нас знает наизусть: жокей писал.

 Полны трибуны. Флаги реют.
 И марш торжественно звучит,
 И солнце, что ни миг, щедрее
 На землю шлет свои лучи.

Потом он указал на меня: